П О Х О Ж И Й  Н А  С Т И Н Г А

К И Н О П О В Е С Т Ь

Минск, 2005

З И М А

 Он бежал.

Он понимал бессмысленность того, что совершил, но бежал дальше, не замечая ни стылого неба, ни луж, что лопались у него под ногами, ни снега, который девственно лежал вдоль дороги.

Он бежал.

Сколько это может продолжаться?

Сердце давно перестало отсчитывать удары – один сплошной переполох в груди.

Если бы он остановился, то услышал бы тишину.

Но Он продолжал бежать, и в ушах непрерывно звучали выстрелы. Внезапно Он упал, словно один из них достал его и свалил наповал.

Дальше была тишина. Страшная. Холодная. Он хотел подняться, бежать, но не мог. Сделал несколько попыток.

Казалось, он боролся с кем-то невидимым, ворочался со спины на живот, с живота на спину, но противник держал мертвой хваткой, прижимая лопатками к мерзлой земле.

С трудом ему удалось оторваться, встать на четвереньки, потом на колени, и, наконец, подняться. И сразу же где-то рядом, под самым ухом, раздался тяжелый топот погони и пьяный изысканный мат.

Это было безумие – бежать после девяти лет, проведенных в зоне. Зачем ему теперь свобода? Он и до тюряги не очень-то знал, что с ней делать, как распорядиться. А теперь? В задницу, что ли, заткнуть?

Тоска овладела его изможденным телом, разом навалилось безволие, никуда больше не рвалась его подыхающая душа... Притаилась где-то там, в середине, и молчала…

Быстро темнело.

Он вяло оглянулся – никого. Чуть шевельнулся – хрустнул снег под ногами... И он побрел в темноту, больше не оглядываясь.

Изба возникла неожиданно, слово из-под земли выросла. Света в окнах не было, и Он припал лицом к стеклу, стараясь разглядеть хоть что-нибудь. Постепенно глаза освоились с мраком, и Он стал различать предметы: стол, накрытый то ли светлой клеенкой, то ли скатертью, бледнеющие чашки, чайник...

Он решил постучать. Сначала тихо, потом так сильно, что стекло лопнуло, и осколки рухнули к его ногам.

Он отскочил за угол, притаился. Вокруг было тихо.

Осторожно выглянул. И вдруг заметил, что дверь приоткрыта. Он поднялся на высокое цементное крыльцо и вошел.

Глаза уже привыкли к темноте, и Он сразу разглядел кожух, висевший на вешалке из гвоздей, детское пальто, плисовую женскую жакетку.

Ноги споткнулись обо что-то тяжелое, и Он чуть не упал. Когда пригляделся, обнаружил старый, ржавый велосипед.

Он уже понял, что дом пуст, а потому смело наподдал по останкам когда-то хорошей вещи. Велосипед жалобно вякнул и замолк.

Он вошел в комнату. Возле стола стояли два стула, с кровати свешивалось рваное одеяло. Он упал на кровать и отключился…

А когда проснулся, лучи солнца штурмовали комнату и все, что в ней находилось, это вызвало в нем дикий животный страх, вселенский ужас.

Он закричал, вскочил с кровати, бросился к выходу, но дверь не открывалась. Все попытки закончились неудачей.

Тогда Он разбежался и, что есть силы, ударил в нее всем корпусом. Дверь с треском сорвалась с петель, и Он вылетел на улицу...

Тысячи солнц, отражаясь от снежинок, ударили в глаза, и Он прикрыл их ладонями, потом протер грязными кулаками, – и только после этого сумел открыть.

Что-то нереальное было в представшей пред ним картине. Еще не старые деревенские избы с пристройками, заборами, садами, уборными... Но ни из одной трубы не шел дым. На улице не было ни души. И никаких звуков вокруг, будто и не на земле все это происходило, а оказался Он внезапно на космическом корабле, с которого таинственно и необъяснимо исчезли люди.

Он замер, как это делают звери, чуя добычу. И не ошибся, потому что сразу же услышал удары топора. Он встрепенулся и пошел на звук.

Во дворе одного из домов живая бабка колола дрова.

Эй, прошептал Он.

Бабка не оглянулась.

– Эй, – крикнул Он громче.

Она оглянулась, положила топор, пошла навстречу.

– Ты чей?

– Ничей. Я из зоны.

– Слава богу. А то испугалась. Вдруг ты с земли.

– С какой земли?

– С чистой.

– А чистая земля, это что?

– Да я уж забыла. Давно то было...

– Сумасшедшая ты, что ли? – закричал Он. – А здесь что ли не земля'7 Космос, что ли? Что ты мелешь? – О Господи, перекрестилась бабка. – Какая здесь земля, зона здесь...

– Какая зона, кобыла, блядь старая?

– А ты не кричи. Здесь кричи – не кричи, никто не услышит.

– Что ты плетешь а, старая курва? – Он подскочил к ней, сгреб за шиворот, оторвал от земли.

– Ты знаешь, что такое зона?

Он отпустил руки, и Бабка не удержалась на ногах, упала. Попробовала подняться, но ноги не слушались, скользили, разъезжались на снегу, и как Она не силилась встать, ничего у нее не получалось... Только тихие стоны вырывались из ее груди.

Наконец, Она протянула руку, прося о помощи. И Он подал ей руку, резко рванул на себя. И Она встала, неожиданно быстро подошла к стопке дров и схватила топор. И в то же мгновение Он оказался рядом, вырвал топор из ее рук, замахнулся... – Ах ты, сука! – выдохнул он. – Ты что, убить меня хотела?

– Дрова колоть нужно. Холодно. – Миролюбиво сказала Бабка. – А ты чего подумал? Глупый человек... Бедный человек...

– Хлеб есть? – Он только сейчас вспомнил, что несколько суток не ел.

Бабка отрицательно покачала головой. – Ну, картошка, свекла, что-нибудь?

Она молча пошла в дом. Он поплелся следом.

В доме пахло терпко и пряно. Это взволновало его и успокоило одновременно: вспомнились далекие запахи дома. Он глубоко вдохнул воздух:

– Грибы, что ли?

Бабка кивнула, вытащила тяжелую печную заслонку, долго елозила внутри печи ухватом, и, наконец, вытащила чугунок, сняла крышку.

Запах пронзил его. Он оттолкнул Бабку, схватил ложку, засунул ее в чугунок.

– Горячо. Погодь...

Но он не мог остановиться, стонал и матюгался, ел до тех пор, пока, чугунок не опустел. Тогда Он бросил ложку и огляделся.

– Ты одна, что ли?

– Нынче, какой год? -

– Одна тысяча девятьсот девяносто пятый, не знаешь, что ли?

– Неужто девятая зима?

– Неужто, – передразнил Он, – ты что, в магазин не ходишь?

Бабка покачала головой.

– В тех домах кто живет?

– Никто.

– Никто! Никто! – закричал он. – А где все , где? Ты можешь мне сказать? Померли все, что ли? Мор на них напал?

Бабка кивнула. – Мор? Чума? Холера? – продолжал Он неистовствовать.

– Чернобыль, – грустно сказала Бабка.

– Чернобыль?.. Когда это было?..

– Давно... Давно, уж и не упомню. Сначала по календарю смотрела:

день? два? месяц?.. А потом календарь кончился, палочки на бумаге ставила, пока...

– Ну, что пока? – нервничал Он.

– Пока старик не помер. Он как помер – я одна осталось... Похоронить ведь надо... Ну, я подумала, ямку на кладбище вырою, а вот дальше? Он ведь тяжелый, мне его не поднять... – Она замолкла. Он вздрогнул, поднял голову, прислушался.

– Это ничего, – сказала Бабка, – это крыша стучит, когда ветер...

– А что, и правда, кругом никого? – продолжал Он допытываться.

– Я ж тебе рассказываю. Так я его на постилке тащила... Похоронила, царствие ему небесное! – Она перекрестилась, – хороший человек был, ни разу руки не поднял... Крест вот только не поставила... Вот ... Но больше уже палочек не рисовала. Какая разница, какой день, какой год... Одна я. Сама с собой разговариваю, сама себе советую...

– А власти?

– Какие власти? Где им тут быть?.. До Чернобыля... пешком добежать... Какая может быть власть? Власть вся там, – Она неопределенно махнула рукой. – А ты чей будешь, как сюда попал?

Он молчал.

– Не боишься? Тут ведь эта... радиация... Хотя, где она – не знаю. Я уже давным-давно здесь живу. Первое время со счетчиками приезжали, пугали, стращали. Люди все побросали, даже иконку взять запрещали, заразная, мол... А я так думаю: не может быть икона заразная, – Она затихла, видимо, от того, что сказала что-то очень важное.

– Как же ты старика-то... без гроба? – нарушил Он молчание.

– Мой, еще когда живой был, говорил, что евреи... всегда без гроба.

– Так то ж евреи! Ты что, еврейка? Твой что, еврей был? – закричал Он.

Бабка повязала платок, натянула телогрейку и вышла на улицу. Сквозь замороженные стекла ничего не было видно, и Он подышал на стекло, растер пальцами образовавшийся матовый кружок и увидел, как Бабка с лопатой и метлой вышла на пустынную белую улицу, и принялась расчищать дорожки, ведущие к соседним домам.

Ничего не понимая, Он обхватил голову руками и рухнул на стул, но тот разъехался под ним, и Он, с диким грохотом, оказался на полу.

Ругнулся от души. Поднялся, посмотрел в окно. Картинка почти не изменилась: Бабка, заметно продвинувшись, расчищала дорожку, ведущую к соседнему дому..

Он отошел от окна и огляделся.

Большая комната перегорожена занавеской, к которой приставлен трехстворчатый шкаф с зеркалом. Тумбочка с портретом молодой женщины, рядом аккуратно сложена стопка писем с обратным адресом, написанным по-английски. Он прочитал вслух:

42, Beechwood Avenue, Parham, BRIGHTON East Sussex BNI 8EE

Старая тахта покрыта жаккардовым покрывалом, огромный фикус с редкими листьями, икона в углу и печь, выходящая в комнату той частью, где располагалась лежанка.

Он поежился, подошел к печи, ловко вскочил наверх. Там было темно, тепло, уютно. Там казалось безопасно. Он растянулся на жаркой лежанке и захрапел...

Бабка достала из пылающей печи картошку с бобами, заварила чай из сухих листьев. Ели молча. Он жадно и много, не заботясь о старухе, Она – медленно, оставляя побольше нежданному гостю...

– А сахар? Сахар есть?

Бабка отрицательно покачала головой.

Он с грохотом отодвинул стакан, и направился к печи.

Сверху раздался шум, Он снова вздрогнул.

– Крыша, крыша это...

Он полез на печь, долго там возился, бурчал, потом слез и нервно прокричал:

– Курить охота! Курить! Слышишь, достань покурить! Бабка пожала плечами.

– А то убью! Я ведь...– Он осекся, встретившись с ее голубыми, не по возрасту глазами. И добавил, как бы оправдываясь. – Ты ведь хотела меня убить. Хотела? Или нет? Бабка покачала головой.

– А что, курить у тебя правда нет? А у соседей? Бабка все также молча пожала плечами.

– Тогда хоть чифирь сваргань. Знаешь, что такое чифирь? Бабка отрицательно покачала головой.

– Такой очень крепкий чай. Горький аж! Вместо водки, вместо вина, и курево заменяет, поняла?

– Поняла, поняла... – Бабка, словно нехотя разлепила губы. – Только не прожить тебе здесь... Тебе сколько лет?

– Двадцать восемь.

– Ну вот. Радиация съест. Уходи.

– Куда? Ты вот живешь, И другие.

– Нет здесь других. Уж зим пять или сколько... вообще ни единой живой души. Ты – первый.

– Ты хочешь сказать, что ты здесь одна? Бабка кивнула.

– Совсем?

– С тех пор, как курица сдохла, совсем.

– А чего она сдохла?

– Может, от тоски...

Он фальшиво засмеялся:

– Ты не сдохла, а курица сдохла... от тоски...

– Так ведь курица без понятия…

– А ты, значит, с понятием? Кто-нибудь знает, что ты здесь одна? Бабка покачала головой.

– И ничего-то ты не знаешь! Что ты за человек такой? Или ты и не человек вовсе, а урод какой-то? У тебя что, ни детей, ни внуков, ни знакомых? И участкового милиционера, скажешь, нет? Менты всюду есть, ты мне лапшу на уши не вешай!

Когда Бабка стала одеваться. Он окончательно распсиховался.

– Ты куда?

– Надо мне.

– Куда это? Ты же сама говорила, что здесь никого. Говорила? Я спрашиваю, говорила?

– Ну...

– Вот и сиди дома. Ты арестована! – Он сорвал с ее головы платок. -Доносить помчалась. Я тебе донесу! Знаешь, что с доносчиками делают?

– Трусливый ты какой-то...

– Не твое дело! – отрубил Он.

Бабка снова завязала платок.

– Я топить. У Макаревича... надо...

– Не понял – У какого Макаревича? Кто он такой? А сам, почему не топит?

– Он помер, а дочка с внуком уехали давным-давно...

– И что?

– Протопить нужно. А то дом остудится... Деревянный дом не может без хозяина. – Бабка, не оглядываясь, вышла.

Он снова припал к окну и увидел, как Бабка, по только что расчищенной дорожке, шла к дому напротив. Он подошел к шкафу, открыл его и, выбрасывая вещи на пол, стал что-то искать.

В главной комнате у Макаревичей было все, как у людей. В полированной стенке – хрустальная посуда… На полке – старинный самовар, книги – много книг. Ордена, приколотые к красной плоской подушке: Орден "Красной Звезды", Орден Ленина, Медаль "За Отвагу". Круглый стол с пепельницей в виде виноградного листа в центре, часы– "ходики" на стене, телевизор... Порядок. Но во всем этом какое-то музейное запустение: и пыли вроде нет, и вещи стоят настоящие, только жизнь давно уже ушла отсюда. Потрескивали дрова в печке. Ярый огонь огромными языками уходил в трубу.

Бабка закрыла глаза и тотчас всплыла знакомая картина: дьявольский столб над станцией и мечущиеся по деревне люди. Какие-то типы со счетчиками, в респираторах, закрытых наглухо костюмах всех торопили:

– Быстрей, быстрей!

Никаких признаков опасности, как обычно набухали почки, вот-вот картошку сажать, а они орут, суетятся...

– Зашкаливает, смотрите, зашкаливает! Собирайтесь к чертовой матери, живо!

Какой-то дурак сунул ей счетчик в морду:

– Всем быть готовым через пятнадцать минут! Ничего не брать!

Она вспомнила, как пошла будить деда, но по дороге увидела доски для нового забора, молодые яблоньки, что посадили в прошлом году... Какая-то недодуманная мысль сверлила голову, не отпускала... Дочка! – вдруг ахнула Она, и даже села от неожиданности, поняв, наконец... Она же обещала приехать – три года не виделись... Сначала училась в городе на переводчика, приезжала редко, потом и вовсе отправили на повышение знаний аж в Англию. Вот уже третий год там... Шлет письма, посылочки передает с редкой оказией. Обещает приехать. Так куда ж уезжать?

Она не стала будить Ивана, пошла в сарай, собрала яйца, вернулась, разожгла печь, не торопко развела блины, нарезала крупно сало, лук и принялась готовить завтрак.

– Послушай, мать, – Иван вышел из-за занавески растрепанный, в сапогах на босу ногу. – Мне сон какой приснился...

– Какой сон? – спросила Она, не оборачиваясь.

– Так вот... Снится мне будто мы с тобой молодые-молодые и в постели... У тебя волосы длинные-предлинные, а груди – во! – Он показал.

– А чего делаем? – Она усмехнулась.

– Ты стон такой развела, словно не я один с тобой, а человек пять...

– С чего это человек пять?

– Ну, удовольствие такое!..

– Дурак ты, Иван!

– Сама стону развела, а я – дурак!

– Так это ж в твоем сне! – не растерялась Она, подцепила чепелой полную кипящего сала сковородку и поставила на стол.

– Пойду корову доить...– Она вышла и тотчас вбежала назад с воплем:

– Забирают! Угоняют!

– Кто забирает? Кого угоняют?

– Корову. Говорят, в чистые районы...

Они выскочили на улицу. Иван, как был, в одном исподнем, Он мертвой хваткой вцепился в коровьи рога.

– Приказ есть! – остервенело орали маски, отталкивая хозяев.

– Какой приказ на мою корову? – не сдавался Иван. – Чего удумали, приказ!

– Не имеете права! – подскочила Она.

Ее оттолкнули, Она больно ударилась, ойкнула тихо и медленно сползла по дверному косяку,

Маски отрывали Ивановы руки от напрягшейся коровьей головы. Раскисшая грязь противно хлюпала под ногами.

Корова не шла, вырываясь, упираясь четырьмя ногами, не давалась чужим рукам. Пронзительно и жалобно мычала. Стон и лемонт стояли по всей деревне...

Бабка вернулась в дом и замерла. Все вещи были вывалены из шкафа на пол. Она, не раздеваясь, начала запихивать все назад. В этот момент вошел Он.

– Думала, сбежал, да? Думала... – криво усмехаясь, спросил Он. – А я водку искал. Знаю, знаю, по шкафам да в шмотках всегда прячете, куркули!..

– Я ж тебе сказала...

– Мало ли что болтаешь! Язык-то без костей... – Он нагнулся, поднял из кучи барахла кружевные трусики. – Твои? Это ты такие носишь? Так, может, с тобой еще можно? Он недобро захохотал.

– Смех у тебя красивый, – неожиданно сказала Бабка. – Тебя как зовут?

– Много знать хочешь! – он снова ушел в себя.

– Будешь Ванькой. Он молчал.

– Не нравится? Нравится?

– Какая разница... Все мы Ваньки.

– А меня Феня... Фекла...

– Может, Фаня? – перебил Он, не зная как еще выразить свою злость на весь мир. – Может , потому ты своего хмыря без гроба хоронила? Феня недоуменно покачала головой.

– Не понимаю, чего такое говоришь...

– Ты меня боишься? – раздухарился Ванька.

– Чего это мне тебя бояться? Почему так подумал?

– Покорная больно...

– Несчастный ты человек. Судьба у тебя, видно...

– Заткнись!

Они молча складывали вещи.

Скрипели изредка половицы, нарушая беспокойную тишину.

Феня подошла к окну и вгляделась внимательно в пустынную улицу.

– Кого это ты ждешь?

– Дым как кончится – закрывать печь нужно.

– А – а– а… – Ванька приложил к себе белое платье с большой розой на глубоком вырезе.– Твое? И это? И это? – он доставал импортные шмотки одну за другой и подбрасывал чуть ли не до потолка. Взгляд его вдруг остановился на неприметной серой шляпе.

– Вот это да! – восторженно протянул Ванька и нахлобучил шляпу глубоко на голову.

Ноги его сами по себе задергались, тело напряглось в сладкой истоме воспоминаний, и он, закатив глаза, забормотал на непонятном для нее языке.

Еvery breath you take,

Еvегу move you make,

Еvегу Bond you breake -

Еvery step you take.

Из его горла лилась щемящая, чем-то близкая и вместе с тем совершенно неизвестная мелодия...

– Артист, – похвалила Феня, когда он умолк.

Говорят, я на Стинга похож. Знаешь, кто это? Знаешь? – Феня пожала плечами.

– Не знаешь? – протянул Ванька. – Тундра ты, Феня, прошлый век. Тебе сколько? Лет сто уже?

– Я это... еще когда до взрыва... В Минск ездила – Она не ответила на его вопрос. – Одна история там со мной приключилась... Стояла я это... на трамвайной остановке, а трамвая нет да нет... Дождь пошел, ноги мокрые, колени озябли, хоть плачь... А тут... какая-то женщина подходит, съежилась вся, газетой от дождя прикрывается... Я спрашиваю : "сколько времени? " А она улыбнулась так вежливо и говорит: " половина десятого, сударыня..."

– Ну?

– Что?

– И чего сделала?

– Кто?

– Ну ты... или она? История какая? – Феня покачала головой.

– Тогда зачем рассказываешь?

– Не знаю...

– Не знаю, не знаю? – завелся Ванька – Не знаешь – не рассказывай!

– А чего ты злишься-то? Живем... Не голодные, слава богу... Только бы войны не было.

От досады он сплюнул.

Феня наколола дров, внесла их в хату, уложила в печь, потом втащила тяжеленный чугун – ведра на два, – заволокла его на припечек, стала наполнять водой.

В хате был полумрак. Феня разожгла лучинку, пристроила поудобнее.

Рядом с печкой, на полу, стояла большая круглая ванна, на низкой табуретке стопкой лежало белье.

Она обошла печь. С нее свешивались длинные ноги в тяжелых башмаках.

– Спишь? – позвала она. – Вставай!

– Зачем? – пробурчал Ванька

– Купаться будем! Вши!.. Слазь! – Феня потянула его за ноги.

Он вскочил, глаза были бешеные, казалось, он бросится сейчас на нее и разорвет в клочья.

Но, натолкнувшись на ее покойный взгляд, в миг остыл, расслабился, словно устыдившись.

Нехотя слез с печки, потянулся.

Феня подошла к нему, расстегнула фуфайку, стала стягивать ее. Он не сопротивлялся.

Она взялась за ботинки, брюки, рубашку, майку, трусы...

Трусы он успел подхватить в самый последний момент и потянул назад, но Феня не среагировала, повторила свои действия, и на сей раз ей удалось спустить трусы до самого низа и вытащить из-под его ног.

Она затолкала все вещи в полу истлевшую майку и безжалостно швырнула в огонь.

Пламя жадно подхватило новую пищу и заурчало, насыщаясь.

Он стоял перед ней голый, похожий то ли на Аполлона, то ли на Давида.

Впрочем, Феня никогда не видела ни того, ни другого, ни в музее, ни на картинках, поэтому просто любовалась мужским телом. И не стыдным ей казалось смотреть на то, на что никогда не позволила себе глянуть, прожив с мужем почти сорок лет...

За свои семьдесят два года она впервые видела зрелого взрослого мужчину нагишом...

И тут, прорвавшись сквозь заслонку ее нежелания, вынырнула давняя-давняя тайна.

У ее старшего брата был друг Алексей. Он ей страшно нравился, хотя она понимала, что тот городской, в институте учится, не пара она ему. Но сердцу, как говорится, не прикажешь: пара – не пара, а оно трепыхается, бедное, уходит в пятки, как только глаза завидят его...

Она смущалась и робела в его присутствии, норовила куда-нибудь спрятаться и, упаси бог, не показать виду, что он хоть сколько-нибудь интересует ее.

Но он сразу раскусил ее нехитрые уловки и быстро понял, что девчонка влюблена в него по уши, и чуть-чуть снисходительно подбрасывал топливо в огонек ее любви: то незаметно вдруг прижмется под столом к ее ноге, то булавку вытащит из волос и они, прямые как дождь, и желтые как солома, рассыплются, побегут по шее, по плечам...

А однажды... Она даже сейчас взмокла, вспоминая об этом... Однажды он застал ее дома одну.

Он гонялся за ней по небольшой комнате, норовя достать через стол, через падающие стулья, сбрасывал книги с худой этажерки, диванные подушки...

Она визжала, хохотала, пугалась, плакала, задыхалась...

Алеша схватил ее, прижал к себе, а Феня, почувствовав силу его рук, всего его жаркого тела, сдалась.

Он поцеловал ее длинным-длинным поцелуем, который пронзил ее насквозь. Никогда в жизни она больше не испытывала ничего подобного.

И то, что произошло дальше, тоже никогда в ее жизни не было: он расстегнул пуговицы ее кофточки и прижался губами к ее торчащей вверх груди...

Она оказалась перед ним голая и беспомощная, но ей почему-то было хорошо...

Он дрожащими руками собрал разбросанные по комнате вещи, сунул ей в руки:

– Одевайся! Быстро!

– Ну чего уставилась? Мужика голого не видала?

– Не видала.

– А говоришь – дочь есть. Откуда?

– Так то ж под одеялом, – Феня подтолкнула его к ванне. – Залезай, поливать буду.

Последняя треть декабря выдалась холодной, но безветренной. Дома вроде бы слегка съежились, готовые, впрочем, перенести еще один натиск зимы.

Дым из труб свечами уходил в морозное небо, вселяя хрупкую надежду, что жизнь продолжается...

Дверь противно скрипнула, наполовину открылась, в проеме показался сначала затылок, потом протиснулись плечо и спина, обтянутые потертым зипуном, явно малым его владельцу, который прошел небольшие сени, осторожно нащупал щеколду следующей двери, ведущей в кладовую...

Феня чистила картошку.

Кожура длинной извивающейся лентой зависала в воздухе, чтобы тут же упасть в ведро.

Очищенная картофелина, сверкнув крахмальным боком, с бульканьем утопала в кастрюле.

В кладовке было темно и холодно. Владелец зипуна что-то искал на полках.

Руки его натыкались на лопнувшие от мороза банки, старые керосиновые лампы, бутылки из-под растительного масла.

Картошка в чугунке покрылась горелой корочкой. Феня слила

остатки воды, поставила на припечек, чтобы остыла. Выглянула в окно, занавешенное гардиной из сотканных морозом цветов...

Он вошел продрогший и злой. Молча стащил с себя тесный зипун, зашвырнул в дальний угол.

Феня встала, подняла шубу, аккуратно повесила на гвоздь возле печки.

Он грохнул табуреткой, садясь за стол.

На завтрак, как всегда, были картошка, бобы, чай заваренный травами.

Феня привычно подвинула к нему миску с едой. Ванька брезгливо сморщился и отшвырнул ее, миска проехала по столу и остановилась возле Фени.

– Сколько можно жрать эту преснятину? Осточертело!

– Извини, – тихо сказала Феня.

Он поковырялся в кармане, вытащил руку с зажатым в ней кульком.

– Сидишь тут квашней, а там добро? – он высыпал на стол содержимое кулька.

Кристаллики соли мокровато упали на столешницу, образовав слипшуюся кучку.

– Отнеси туда, где взял... – она подняла на него глаза. – Нельзя. Нельзя чужое... Отнеси?

– Закрой свое хайло? – процедил он сквозь сжатые зубы. – По фене ботаешь, Феня? – Он наклонился к ней. – Не ботаешь? Так я тебя живо обучу, поняла?

– Нельзя, – повторила она, вставая.

– Дура! Идиотка! Лярва недоделанная! – завопил он, сгреб соль в ладонь, и, теряя ее на ходу, швырнул в открытую печную пасть. Огонь вспыхнул раскаленными звездочками, угасающими на лету. Феня взяла лопату, метлу и направилась к двери.

– Не надоело еще?

– Что?

– Расчищать!..

Феня пожала плечами и вышла.

– Думаешь, дорожки почистишь – по ним люди пойдут? – крикнул он вслед и добавил тихо:

– Дура!..

Теперь и он колол дрова, таскал из колодца воду и даже чистил и тер картошку.

Но по-прежнему вздрагивал при каждом незнакомом звуке. Вот и теперь ему показалось, что за калиткой раздаются голоса. Он положил топор и тихо прокрался к щели в заборе.

Там никого не было.

Вдруг холодный пот прошиб его – а где же старуха?

Как могучий зверь, одним прыжком Ванька вылетел на улицу.

Она сидела на промерзшей скамейке, странно привалясь к забору.

– Ты что? Что ты? – закричал он, хватая ее на руки. – Да говори же! Почему молчишь?

– Напугал ты меня, – улыбнулась Феня. – Я просто устала... Уставать стала… – виновато повторила она. – К весне, значит...

– Какой весне, какой весне, – лопотал он, – декабрь на дворе...

Он усадил ее на диван.

– Господи, прошептал он и незаметно перекрестился. Потом не в силах сдержаться, забегал по комнате, выскочил в сенцы, загремел там чем-то, вернулся обратно, стал кочергой ворошить дрова в печи...

– Ты чего? – Феня медленно подняла голову.

– А ты чего? – смущенно огрызнулся Иван.

– Я ничего.

– И я ничего.

– Тогда достань грибы. Вон, за печкой. Нынешним летом мало было. А прошлым – я белых набрала и лисичек... Первые годы, когда сюда еще приходили люди, говорили, что грибы есть нельзя, в них, мол, больше всего радиации. Ну, мы и не брали. А потом, три лета прошло. Ваня и говорит, улетучилась уже, дескать, вся редакция, а добро в лесу пропадает... Трое нас тогда оставалось... Потом Макаревич помер... Его тоже Иваном звали... Потом мой... Креста вот только не поставила! – Жаль... А я вот живу... Вместе ели... Значит, не от грибов померли, а от годов... От годов не убежишь...

– А корова была? – сам толком не понимая зачем, спросил Ванька.

– А как же, была. Мы ее, когда всю скотину угоняли – не отдали. Она годочка два прожила, а потом заболела сильно – шерсть выпадать стала. Пришлось прирезать. Лучше бы угнали, может, жила б еще... Он задумчиво сморщился, припоминая.

– Помню... Помню смутно... Говорили: Чернобыль, Чернобыль, а я и не врубился. Так, туман какой-то...

Врезаясь в туман, как ледокол в снега, несся он на своем мотоцикле с коляской.

Тогда, в той жизни, его звали Юрой, потом – в тюрьме – Жорой, а вот сейчас Феня величала Ванькой, потому что своего имени он не назвал.

Было раннее утро двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. День его рождения.

Обхватив Юру за талию и, прижимаясь к его спине. Девушка в красной каске пыталась что-то сказать ему, перекрикивая рев матера и ветра.

Но он не слышал, несся вперед, в свое девятнадцатилетие. Рядом в коляске трясся лучший его друг и сокурсник – Петя.

На проселочной дороге скорость поубавили.

К старому дому, с опоясывающей его верандой, подъехали совсем медленно и тихо.

Юра поднял небольшой камень у крылечка, достал ключ, открыл дверь, скомандовал:

– Заходи! Вноси?

Петя и Аня вытащили из коляски огромную сумку, внесли ее на веранду.

После зимы дом стоял промерзший и сырой. Но в холодном запустении чувствовалась некая таинственность и торжественное ожидание.

– Красота-то какая! – Аня остановилась перед огромным деревянным столом, на котором в глиняном горшке стоял прошлогодний букет. Вокруг него, на бежевой холщовой скатерти, лежали скрученные засохшие листья, лепестки цветов, зернышки семян...

– Ого-го! Босх! – послышался из соседней комнаты голос Петра. – Это ты увлекаешься Босхом?

-И я тоже, – Юра растапливал печку, присев на корточки. – Но, в основном, мама. Она говорит, что это и не живопись вовсе, а кино.

– Босх? Кто такой Босх?– Аня заглянула в приоткрытую дверь. – Ой, да тут целая библиотека! Покажи-ка, покажи! – она протянула руку, требуя, альбом.

Петя покорно отдал ей альбом и тут же достал с полки новую книгу.

– Холодно, – сказала Аня.

Она была прехорошенькая: маленький носик, ротик, длинные ноги, карие глаза и безупречно прямые, подстриженные под "карэ" почти синие волосы.

– Петь, мне холодно, ты разве не слышишь? – повторила она.

– Прости, тут Фрейд, – он снял с себя куртку и набросил на Аню, – моя слабость… Чем больше читаю, тем меньше понимаю…

– Фрейд? Кто такой Фрейд? – Аня снова протянула руку. – Какие вы умные!.. Ой-ой-ой!..

В трех печках потрескивали дрова, сразу стало теплее, светлее, веселее.

Они дружно готовились к застолью.

Юра долго не мог открыть бутылку сухого вина. Пробочник вылетал, длинная пробка крошилась...

– Эх ты, специалист! – улыбнулась Аня.

– Никто не учил, – смущенно ответил Юра.

– А я вообще считаю, что ничему научить нельзя. Что ты думаешь, тебя на твоем факультете журналистики писать научат?

– Ну почему? – вмешался Петр .– Тебя ведь научат. Ты будешь знать право, как им пользоваться... Презумпция невиновности и тэдэ и тэпэ...

– Известный адвокат Анна Курехина! Гип-гип-ура!..– Юра, наконец, "победил" пробку.

– Нет, я хочу прокурором! – Аня капризно поджала губы. – Долой презумпцию!..

– Ладно, садимся! – Юра разлил вино. – Кто говорит?

Я,– Аня подняла фужер. – Если честно, так вы мне оба очень нравитесь, – она чуть-чуть замешкалась.– С детства я только и слышала от папочки одно – «нельзя», нельзя громко говорить и шептаться тоже, показывать пальцем, носить длинные волосы, впрочем, короткие тоже. Нельзя ходить с голым пупком и возвращаться домой утром, заниматься любовью с компьютером, равно как и играть на гитаре в вонючем подъезде… И еще много всяких «нельзя», выслушав которые хочется выйти на улицу и крушить все на твоем пути…Но я этого не делала, я просто врала…Врала! Врала! Врала! Даже когда можно было не врать…И сегодня солгала,чтобы поехать сюда. Да, к чему я все это…– она опустила красивую головку и помолчала, – а к тому, что я б замуж за вас обоих пошла, если бы не папа…

Ребята захохотали, захлопали в ладоши… – Браво! Браво!

– Поздравляю тебя, Юрочка с девятнадцатилетием, – продолжала Анна,– отныне я каждый год 26 апреля буду здесь… И пусть в твоей жизни всегда будет любовь и никто тебе никогда не говорит «нельзя»

– За любовь и свободу! – подхватил Петр.

Все чокнулись и выпили.

– Свобода – понятие весьма обширное, – сразу захмелев, начал рассуждать Юра. – Свобода и несвобода по сути – близнецы. Например, меня дома никто и никогда не притеснял, мне давали право выбирать. И что? Это ведь настоящая мука: приходится выбирать то, что плохо для тебя, но зато хорошо для других...

– Э-э-э, нет, старик, ты не прав! Если бы ты познал настоящую несвободу, ты бы запел иначе, – глубокомысленно завелся Петр.

– Да не бывает несвободы настоящей или не настоящей. Несвобода – это несвобода.

Они снова чокнулись и Аня, округлив глаза», добавила:

– За любовь, свободу и тайну! – Она подошла к Петру сзади и обняла его. Дрова в печах догорали.

– Потеплело, – стараясь скрыть неловкость, объявил Юра. – Надо печи закрывать. А вы тут свечи зажгите...

Как только он вышел, Аня шлепнулась Петру на колени, не давая ему опомниться, прижалась губами к его губам. Потом, задохнувшись, прошептала:

– Жарко! – и начала раздеваться.

Петр, испуганно оглянувшись, потащил ее, полуголую, в соседнюю комнату...

Торт стоял нетронутым, шампанское – нераспечатанным, свечи – не зажженными.

Юра чиркнул спичкой.

Из соседней комнаты доносились вздохи, приглушенные стоны, скрип... и Юра аккуратно прикрыл дверь.

Желая заглушить звуки, нашел магнитофон, нажал кнопку пуска:

Еvегу bгеаth уоu tаке,

Еvегу mоvе уоu mаkе,

Еvегу Воnd уоu brеаkе,

Еvегу stер уоu tаке.

Пел Стинг.

Юра неумело открыл шампанское и махом выпил целый бокал.

От тепла и шампанского захотелось спать и, прикрывшись пледом, он удобно устроился в старинном высоком кресле.

Сквозь знакомую мелодию, в полудреме, он услышал вдруг крик Ани:

– Юра, спасай? Спасай!

Через мгновение он стоял в дверях.

– Что? Что? – глупо повторял он, уже понимая, что попал в дурацкое положение:

Петя пытался прикрыть Аню, но она отбрасывала простыню и противно-кокетливо обращаясь к Юре, просила;

– Ну, помоги же мне, Юрчик! Он ничего не умеет, он самый настоящий импотент. Я же не знала, что он импотент, у меня не было возможности проверить!..

– Замолчи! – умолял Петя. – Ты только послушай, что ты говоришь! Замолчи – умоляю! – он снова попытался ее укрыть, но она снова сбросила простыню и голая подошла к Юре.

– Идем, ну идем же! – она потянула ошеломленного Юру за собой.

– Идем!

Юра упирался.

– Ты что?.. Вы же с Петей...

– Что с Петей?

– Ты мужик? Мужик ты?

Юра вначале согласно кивнул головой, потом пожал плечами:

– Не знаю...

– Ну и компашка, – хохотала Аня, – ну и попала... Так давайте втроем что-нибудь сочиним?

Юра упирался. Тогда Аня опустилась перед ним на колени, прижалась лицом к его ногам и бесцеремонно расстегнула ширинку. Петя со стоном выскочил из комнаты. Налил стакан вина, потом еще...

Когда он вернулся, Аня и Юра лежали голые, едва прикрытые простыней.

– Ну, не бойся же! Не бойся! – Аня извивалась, прижимала руки Юры к своей груди. – Я хочу тебя! – стонала она...

– А Петька? – прохрипел он.

– Да пошел он! Я тебя хочу! – Аня села на Юру верхом.

Не в силах больше терпеть, Петя подскочил к ней и начал душить.

Поначалу казалось, что все это происходит понарошку.

Аня успела еще выкрикнуть что-то оскорбительное... А он сильнее сжал горло, заставляя ее замолчать.

Он представить себе не мог, какой миг отделяет жизнь от смерти, как хрупок и неуловим этот миг, и тем более не мог понять, что эта наглая, глупая, похотливая девчонка может когда-нибудь умереть в его руках.

Вообще ничего этого он не представлял, а продолжал все сильнее и сильнее сжимать податливую плоть.

Юра вцепился в его руки, пытаясь оторвать их от ее горла.

Он вывернулся из-под женского тела, схватил Анину голову, не соображая, что делает, и тем самым приближая трагическую развязку.

И в тот самый момент, когда Петя, наконец, разжал руки и отступил, Юра изо всех сил ударил его бронзовым подсвечником по голове.

Петр упал, роняя стулья, и, ударившись о кафельную печь, распростерся на полу.

Тоненькая струйка крови стекала из уголка его рта.

Забытый альбом Босха валялся рядом...

Ты ведь совсем молоденький был, когда Чернобыль случился?

– Да не такой уж и молоденький – девятнадцать в тот день стукнуло.

– Ай-ай-яй! – вдруг запричитала Феня. – Это ж надо, в такой страшный день родиться!..

– Какая разница?

– Большая. Лучше первого мая или седьмого ноября.

– Кому лучше?

Феня промолчала.

– Ты вот когда родилась?

– Давно.

– Не про то я. В каком месяце, в какой день?

– Не помню толком. Может, Иван знал... Кажется, воскресенье было... Мама говорила, весна... Поглядеть можно...– она встала, открыла сначала один ящик небольшой тумбочки, на которой стоял портрет дочери, потом– второй. Долго рылась там. – У меня же паспорт был... Вот, погляди...

Он взял паспорт, открыл его.

– Егорова Фекла Феликсова, русская... Год рождения... одна тысяча девятьсот двадцать четвертый... апрель, двадцать шестое...

– Как двадцать шестое? – изумилась Феня. – Не может быть! Я что, в один день с тобой родилась?

– Только на сорок лет раньше. Поняла? Вот тебе и первое мая, понимаешь!..

– Как же ты в тюрьму-то попал?

– Я? В тюрьму? Это с какого такого потолка ты взяла? Я от жены сбежал. Она меня преследует! – он виновато улыбнулся.

– Господи, зачем ты ей такой тощий?

– Да и она не лучше – два сапога – пара...

– Чего ж бежишь?

– Подумать надо. Одному побыть. Свободы, бля, захотел. Поняла?

– Так ведь с непривычки и подавиться можно.

– Что?

– Ничего. Свобода– то, она там... – Феня показала на грудь. – А здесь какая свобода?

– Да уж... – пробурчал он. – Из зоны в зону...

– Что? Ты то кричишь, то тихо говоришь – не слышно.

– Не говорю я ничего – разучился. Скотиной стал, понимаешь? Хрюкаю.

– Я и сама слова забывать стала. Только песни вслух пою.

Феня запела:

У нядзелечку, спараненечку

На небе развiднела.

Кумачак ходзiць, дзiтятка носiць,

Добрай воiи просiць -

I хлебавую, i салявую,

Трэццю– здаравую...

Она пела и слезы катились из ее глаз.

Он чуть расслабился, как-то загорчело под веками – в последнее время с ним такого не случалось, да и не мог он себе позволить такую роскошь.

– Не пой! – попросил он.

Феня чуть-чуть раскачивалась в такт песне и слезы продолжали течь по ее усталому лицу...

А дай жа, дай жа гэтай дзiцяцi

Шчасцейка толькi знацi,

Вяселейка дачакацца...

– Перестань петь, сказал! – он почти заорал.

– А ты тут не командуй! Ты тут гость! Он усмехнулся:

– Захочу – ты гостьей станешь. Или не станешь...

Они стояли друг против друга. Молодой, неуверенный в себе мужчина, похожий на Стинга, и маленькая женщина, давно преодолевшая свой страх и потому особенно раздражавшая его.

– Значит, ты русская?

– Ну... Какая разница?

– Да никакой, никакой! Ты не обращай внимания! Это я от страха...

И тут неожиданно для них обоих Феня подошла к нему, обхватила руками, прижалась головой к его груди.

– Ты ничего не бойся, слышишь? Пойми, дурачок, мы с тобой здесь одни. И запомни: сюда никто никогда не придет...

– Ты хоть понимаешь, что говоришь?

Он вырвался из ее объятий.

Она прекрасно понимала, что говорит, и потому смотрела на него с сочувствием и печалью.

А он не отводил от нее своих белесовато-голубых, как небо в жаркий день, глаз, которые вдруг стали влажными.

Теперь он видел все словно сквозь выпуклые линзы: горбатый стол, вздыбленная тахта, извивающиеся стены, и даже Феня, переломленная пополам...

– Ты хочешь сказать, что песенка моя спета? Ты это хочешь сказать? Что я умер? Умер, да?

Феня отрицательно покачала головой.

– Ты можешь уйти и можешь остаться – твое право. Делай, как знаешь...

– А ты? Ты снова останешься одна?

Я богом приговорена и деревню хранить и могилы...

Он прошелся по скрипучему полу.

– Починить бы...– несколько раз нажал на особенно скрипучую доску. – До диез...

– Что?

– Починить, говорю, надо. – И без перехода. – А песни ты почему по-белорусски поешь?

– Не знаю. Песня сама поется. Тебе понравилось?

– Я в школе белорусский учил... и в университете...

Так ты ученый...

– Какой я ученый? Сволочь я – вот кто. Я двух человек убил...

В который уже раз перед его глазами проскакивала эта история, и он всегда был ее единственным и главным участником, он видел все словно со стороны.

Вот и сейчас он выскочил из проклятой дачи и побежал к телефонной будке, одной на всю округу. Он точно знал, что телефон давным-давно не работает, но упорно мчался к заржавелому аппарату.

Хлопнул дверью с разбитыми стеклами и ... от отчаяния ударил кулаком по бесполезной железке.

Со страшным грузом в коляске, прикрыв безжизненные тела пледом, нарушая правила, влетел во двор больницы, едва успев затормозить.

В милиции его долго не хотели слушать.

Он отчаянно хватал за руки молоденького лейтенанта, пытаясь прорваться в кабинет начальника, но от него отмахивались: дескать, дел и без него по горло.

И только когда он захлебываясь в собственных словах закричал:

– Я убил! Уб -и-и-л-л! А – а – а! – к нему подошел дежурный и предложил "пройти".

– Все бывает, – Феня полезла на печку, долго там ковырялась, наводя порядок, сбросила какие – то старые вещи: кожух, одеяло, подушки... – Помоги мне...

– Как это " все бывает "? – он никак не мог опомниться от удивления. – Ты хочешь сказать, что можно убить, а потом... запросто выносить барахло и жрать похлебку?

– Не знаю. Бог нам судья. Положись на него. Ты крещенный?.. Тащи все во двор.

Он собрал вещи и вышел.

А когда вернулся, Феня стояла на коленях перед иконой и молилась.

– Становись на колени, – не оборачиваясь, сказала она, – давай вместе помолимся.

Он встал на колени.

– Я ведь ни одной молитвы не знаю...

– Повторяй за мной!

– Нет! – он вскочил, – не может один бог всех прощать! Не мо- о - жет!..

– Почему один?

– А что их, сто? Тысяча?

– У каждого – свой.

– Вот, вот! Мой-то и не прощает. Поняла? Я прошу , а он говорит – "нет"!

– А это потому, что он, как и я, понять не может, то ли ты от жены сбежал, толи...

– Нет, нет! – он не дал ей договорить. – Нет у меня никакой жены и никогда не было! Я и бабы-то никогда не пробовал... Ты мне скажи... это и в самом деле хорошо, когда мужик с бабой ебу... Он хотел сказать привычно и грубо, но поправился.

– Ну, когда они вместе?

– Не сумею. Я же не писатель...

– А ты по-простому, своими словами…

– Вот то-то и оно, что слов таких не знаю...

– Ну а все-таки, с чем это можно сравнить? – допытывался он. Феня задумалась.

– Ну, может... как соловей поет, или, когда ...босиком по мокрому песку в жаркий день... Он засмеялся.

– Ой! – испуганно воскликнула Феня. – Мелю языком... Ой, господи! – она перекрестилась.

– Такое даже писатель не придумает – соловей, мокрый песок...

– Не повторяй! Старая я, забыла все...

– Да не старая ты. Кто-нибудь на свете знает, как ты живешь? Нет? Вот так! А если бы знали, сделали бы из тебя икону!..

– Я не святая, ой, не святая...

– Так ведь и святые вначале обыкновенными людьми были...

– А ты откуда знаешь? Из книжек?

– Вот, у Макаревичей нашел, – он протянул ей книгу: "Житие святых". – Можешь и ты прочитать.

– Не забудь потом на место поставить, – строго потребовала Феня.

– Кому она нужна?

– Как кому? Вот ты пришел – тебе нужна.

– Я пришел к тебе с приветом!..

– Ну?

– Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало...

– Ну? – Феня просияла.

– Рассказать, что лес проснулся... весь проснулся, веткой каждой, каждой птицей встрепенулся... – дальше он забыл и прочитал просто ритм на привычной ему " фене": Трам- та-ра-рам- трам – та-ра- рам...

Декабрь кончился.

Они не считали дни. И Новый год, по-существу, просто назначили.

В этот день, как по заказу, пошел снег.

Феня вошла румяная, разом вдруг помолодевшая, бросила на пол звенящие от мороза дрова.

– А не новый ли год сегодня?

– С чего ты взяла?

– Сон видела...

– И что теперь?

– Проводить нужно старый... А потом – новый встретить.

– Это как?

– Ну, обыкновенно, – Феня подошла к шкафу, достала оттуда рубашку в пакетике. – Вот. Праздничная.

– Танцевать будем?

Феня кивнула головой.

-Вальс?

– Я польку умею. Только тебе со мной какой интерес...

– Какой, какой! – рассердился он. – Спляшем, если научишь, под тра-ля-ля...

– Где-то был... этот... патефон... Может, где в сарае валяется... Или в кладовке...

Феня набросила телогрейку и пошла к выходу.

– А ты тоже должна нарядиться! – крикнул он ей вдогонку.

Темнело быстро.

Но яркий снег разбавлял темноту.

Он возился с патефоном, один бок которого был вдавлен, ручка не крутилась, внутри что-то гремело.

Феня поставила самовар на жестяной лист возле печи, набросала шишек, выгребла на совок жарко дышащие угли...

– Темно, – с досадой сказал он.

– Сейчас, сейчас, – Феня аккуратно сняла с подоконника старинную лампу с красивым стеклянным резервуаром, наткнула в печи огонь на лучинку, зажгла лампу, поставила возле него.

– А керосин где берешь?

– Нигде. Еще тот... Я всего раз пять ее зажигала. Слава богу – обходилась.

– Послушай, мать...

– Да, сынок... – после длинной-длинной паузы откликнулась Феня и по лицу ее быстро-быстро побежали слезы...

– Я тут стараюсь… А пластинки есть? – сказал он, сделав вид, что не заметил ее слез.

– Ну... – Феня приладила трубу от самовара так, чтобы дым уходил

в печь. – Ты надень рубашку, дочка аж из Англии прислала... Радиация ее не достала, в пакетике лежала, чистая...

Со скрежетом он провернул ручку патефона. – А шишки твои, дрова, вода, они что – тоже чистые? Знаешь, что происходит, когда дрова горят, когда мы всем этим дышим и все это жрем?.

Он в бешенстве подлетел к печке, ударом ноги вышиб самоварную трубу.

Едкий вонючий дым пополз в комнату, полез в глотку, а он, задыхаясь, продолжал орать: – Сказок не рассказывай, идиотка! Не убаюкаешь! Знаю, все знаю! Сдохнем тут! И ты и я!

Его рвало в двух шагах от уборной, до которой он не успел добежать. И, по мере того, как в страшных конвульсиях освобождался его желудок, картины ожившей лагерной жизни со скрежетом и визгом врывались в сознание...

Сквозь плотные клубы табачного дыма Юра увидел железные шконки в три яруса, влажные стены.

В камере было не продохнуть. Предназначенная на трех-четырех человек, она была забита до отказа.

Тогда он еще не знал, что уголовники легко прощают своим сокамерникам разбой, воровство и даже "мокруху", но жестоко мстят насильникам.

Почему так сложилось?

Может, потому, что самого насильника можно насиловать? Вроде бы справедливо мстить за совершенные грехи?

Как бы там ни было, когда Юра вошел, вся камера уже знала всю его подноготную: и какой срок ему намотали, и за что. И что одной из статей приговора, по которой он проходил, было изнасилование.

Откуда это становится известным? Тут нет ответа.

Позднее он понял, что во всей этой изломанной системе существует некая невидимая, но безотказно работающая спайка: осужденный – надзиратель, надзиратель – начальник тюрьмы, а потом и – зоны...

Дым окутывал его.

В центре камеры сидел Пахан, окруженный сявками.

Все курили.

Пахан выплюнул окурок, не спеша осмотрел Юру с головы до ног: – Экземпляр...– театрально расстегнул верхнюю пуговицу, тряхнул стриженной головой , – а расскажи-ка ты нам, кореш, за что сюда попал?

– За убийство. Я двоих грохнул. – Юра старался держаться с барыгами по-свойски.

Знай он, что его ждет, не приспосабливался бы, а сразу головой об стенку.

– Это плохо, ай- я- яй… И все?

-Все.

– Тебя как зовут?

– Юра.

– Нехорошо обманывать, Юра. Нехорошо... – Сявки довольно заржали.

– А девочку бедненькую ты разве не изнасиловал?

– Никого я не насиловал. Убил – и все?

– Нехорошо врать. Разве тебя этому в университете учили? – Они знали про него все.

– Так что с тобой делать прикажешь? Давай у людей спросим. Что с ним делать, люди?

– То, что и он делал! Петушить! Драть во все дырки! – заорали со всех сторон возбужденные урки.

Его схватили за руки.

Он рванулся, но сзади его ударили по голове, боль пронзила насквозь, все померкло...

– Еще раз дернешься – матку вырву, Юрочка!..

– Жорик, значит?..

– Жоржеттка!..

– Жаннетка!..

– Когда зрение вернулось к нему, локти его были крепко связаны, суставы умело вывернуты, штаны спущены...

– Еще масла,– прохрипел над ним кто-то...

– Хватит с него!

– Перегибай?

– Стой! – рявкнул пахан, пасть надо подготовить, чтобы не кусался. В руки пахану сунули костяшку домино.

– Инструмент давай

Его перевернули на спину, разжали рот. Пахан приложил костяшку к передним зубам и ударил чем-то тяжелым сверху.

Адская боль захлестнула его, сломанный зуб застрял в глотке.

Юру стало рвать.

– Прекрати, падла! – еще удар и второй зуб хрустнул, смешиваясь с блевотиной.

Все было торжественно и чинно…

Они сидели за праздничным столом.

Он – в белой английской рубахе, Феня – в длинном бежевом платье. Ее волосы, еще не совсем седые, были гладко зачесаны и закручены в "куксу".

Холодный морозный воздух проникал в распахнутую дверь, съедая дым.

– Надо закрыть...

– Я сам.

На столе дымилась картошка, нарезанный кружочками лук и очищенные дольки чеснока были уложены на плоскую тарелку. А в центре – стояла бутылка вина, самого настоящего, заткнутая самодельной пробкой.

– Где взяла?

– Одолжила, – смутилась Феня.

– Одолжила?

Феня кивнула.

– А отдавать как будешь? Она не ответила.

Он разлил тягучее вино по чайным чашкам. Чокнулись.

– Почему это не отдам? – Феня отпила глоток, – Если до лета доживем, хмель посадим. Яблок и всяких ягод полно... Было бы для кого. Мне одной не нужно...

Он тяжело поднял голову, долгим взглядом оглядел Феню.

– Ну что, мадам, станцуем?

– Ой! – Феня побежала за занавеску. – Пластинку забыла... Она быстро вернулась, протянула ему пластинку.

– Вот, только одна осталась.

Он взял пластинку из ее рук, с трудом прочитал надпись на этикетке, усмехнулся и поставил на диск.

Раздался треск, сквозь который прорывались слова:

В поцелуе рук ли,

губ ли,

в дрожи тела, близких мне,

красный цвет моих республик

тоже должен пламенеть!..

Я не люблю парижскую любовь -

любую самочку шелками разукрасьте, –

потягиваясь, скажу "тубо"

собакам озверевшей страсти!

Они стояли, тесно прижавшись, готовые к танцу.

– Господи, я думала на ней музыка...

– Просто патефон старый, – усмехнулся он, – ему не до музыки!.. Феня улыбнулась:

– Да, еще дочка маленькая была – отец из города привез...

Маяковский читал свои стихи, выливая боль и муку, давно преданные забвению:

Ты одна мне ростом вровень,

встань же рядом– с бровью брови, -

дай мне в этот тихий вечер

поговорить по – человечьи...

Голос вырвался из тесноты помещения и лился откуда-то сверху, откуда была видна вся деревня с погостом...

Может быть сам Бог сейчас смотрел на этот покинутый людьми островок и каялся, просил прощения, потому что Сам не смог совладать с тем, что сотворил?..

Стук молотка далеко разносился вокруг.

Феня держала один гвоздь во рту, второй забивала в доску забора.

Он рылся в библиотеке Макаревичей.

Взял несколько книг и вышел.

Пахло весной.

Подошел к тому месту, где Феня ладила забор, молча взял из ее рук молоток.

Прибил одну доску, другую...

– Вы можете мне ответить, Феня... – он улыбнулся. – Забыл, как вас по батюшке?

– Феликсовна, – серьезно ответила Феня.

– Так вот, вы можете мне сказать, Феня Феликсовна, на х… зачем нужно чинить этот забор?

– Не знаю, – простодушно ответила Феня, – но точно знаю, что надо. А чего это ты меня на вы и по отечеству, сынок?

– Не знаю, – в тон ей ответил Ванька, – но точно помню, что когда-то давным-давно, когда еще была мама, всех старших называл на вы.

– А сейчас мамы нет?

– Здесь прибивать?

Феня прижала доску.

– Прибивай.

– Мама-то есть, неверное... Я пропал к чертям собачьим!

– Так ведь и меня никто не ищет. Все, видно, думают, что померла.

– Предположим, померла! Предположим, но ведь можно на могилу приехать! Можно? Что они там все охуе... – и поправился. – Что они там недоумки, сволочи все? Ну, как ты думаешь, как? – он бросил молоток, заорал:

– На могилу можно явиться?

Феня подняла молоток, взяла гвоздь.

– Хотя ты-то тут причем? Орать, сквернословить – это я там научился... – он вдруг рассмеялся. – Ты бы меня видела... Шея длинная, Баратынского наизусть шпарил... Смешно вспомнить! Еще бы чуть-чуть и журналистом стал, может – международником: английский знал клево... Болтал свободно...

– Господи! – она перекрестилась. – И сколько же ты там пробыл?

– Девять. Еще год оставался.

– И что же теперь будет?

– А что будет? Ничего не будет. Ты же сама говоришь, что сюда никто.

– Это так. Только, а вдруг чего случится?

– Вот дурочка! Ничего не случится. Я не позволю...

В Е С Н А

Они шли по деревне к своему дому, и ему казалось, что он никогда не был так счастлив.

Да, будущего не было.

Но сегодня, сейчас он был свободен.

Он дурачился, забегал вперед, прятался, выскакивал "из засады", корчил страшные рожи, пританцовывал и припевал, вовлекая Феню в свою игру.

И она молодо хохотала.

А когда они проходили мимо могучей ивы, он обломал несколько веточек, и преподнес их Фене...

Она от смущения замахала на него руками...

– А теперь чай с вареньем пить будем, – сказала Феня, когда они вошли в дом.

Она взяла бутылку, наполнила ее водой и воткнула ветки.

Потом достала баночку с вареньем и поставила на стол.

Он зачерпнул чашкой кипяток из чугунка, попробовал варенье.

– Кисло, но вкусно. Сахару маловато.

– Оно без сахара.

– Без сахара? Варенье?

– Угу, – гордо ответила Феня. – Чтоб не прокисло, хренку добавляю. Он всех микробов пожирает, а сам выветривается. Сахару-то уже много годочков нету.

– А радио, газеты? Совсем нет? Феня покачала головой.

– Так ты ничего не знаешь? Может, уже конец света и мы с тобой на всей земле только двое? Адам и Ева...

– У жизни нет конца...

– А ты хоть знаешь, что Советского союза уже нет?

– А где же он?

– Был да весь кончился. Беларусь теперь – отдельная страна. И ты -гражданка этой страны. Поняла?

– Я нигде не числюсь.

– Ты – гражданка мира! – засмеялся он. – Ты не числишься также и в Польше, Швейцарии, Англии...

– Здесь моя страна, – Феня кивнула в сторону двери. – Я сама себе пан, сама себе начальник...

– Ты что? Какой пан? Теперь президент правит. Знаешь, что такое президент?

– Слово такое когда-то слышала, но что означает – забыла. Когда телевизор показывал, мы со стариком программу... эту ..." Время" каждый день смотрели. С полгода после взрыва еще показывал... – и без перехода спросила. – И почему этот СССР кончился?

– Почему, почему? По плечу? Собрались кому надо, выпили, трам -бам, тра – та – там!.. И – нетути!..

– Не может быть. Кто собрался? А у людей спросили?

– Спросили...

– Ну и что?

– Ну и ничего. Подробностей не знаю.

– И кто у нас теперь начальник?

– Лысый, с наклеенными волосами, от уха до уха...

– Ты что, его видел?

– В газете. Там один посылку получил – сало завернуто было.

– Бог им судья! – Феня посмотрела на него успокаивающе.

Ванька мощным нажимом ноги вгонял лопату по самое древко.

И хотя сырая земля, похожая на пластилин, не хотела отлипать, Ванька переворачивал лопату за лопатой, оставляя после себя полосу земли, готовую принять семя...

Он наслаждался синью неба, горячим солнцем, свалившимся на него одиночеством, казавшимся еще полгода назад немыслимым чудом...

Работа и солнце разогрели его, он разделся до пояса и запел.

Теперь, когда он знал, что никто его не услышит, он запел легко и громко, по-английски...

Потом снова принимался копать...

И снова пел...

Это были песни Стинга.

Феня лежала на диване рука и нога ее безжизненно свешивались... Он влетел в комнату, ничего не замечая вокруг.

– Слышь, Феня...

Он подошел к дивану и замер.

– Феня! – незнакомым голосом прокричал Ванька и упал на ее грудь.

– За – чем? Зачем? Как ты могла? За – чем? Слышишь? – захлебывался он. – Так я тебе толком ничего и не рассказал!.. Слышишь, Феня, спасибо тебе за имя, которое ты мне дала... Ты сразу поняла, что никакой я не Юра, что того мальчишки давным-давно на свете нет! Что ж ты натворила, что ж ты натворила...

Ванька взял ее на руки, как со спящим ребенком прошелся по комнате, снова уложил на диван.

Завесил зеркало, раздвинул стол, накрыл его белой простыней, которую нашел в шкафу, и аккуратно положил на него Феню.

Снова порылся в шкафу, вытащил лакированные туфли и надел на нее.

Завязал чистый белый в горох платок, сел рядом на стул.

– Слышь, Феня, – почти не разжимая губ, – зашептал он, – говорят, после смерти человек... душа его все слышит, только ответить не может... Я хочу тебе сказать... Ты клевая баба... В нормальной жизни можно среди тысяч искать и не найти такой, а тут – одна-единственная!.. Бог мне тебя послал!.. Как я мог в бога не верить? Слышишь, Феня?

Горела в ее изголовье свеча.

Огонек от нее был ровненький-ровненький и заканчивался такой же ровненькой струйкой дыма.

Видно, душа ее была покойна...

Он просидел всю ночь.

Первое, что он увидел утром – те веточки, что он шутя подарил Фене, выбросили махонькие липкие листочки...

– Ну что ты молчишь? – обратился Ванька к иконе. – Если ты сегодня не заговоришь... Случай исключительный, ты согласен?.. – он помолчал. – Так, может, тебя в самом деле нет?.. А?

Ванька взял ножницы и из цветных картинок старого журнала начал вырезать цветы.

Он раскладывал их на простыне вокруг тела Фени.

Он уложил ее на большую брезентовую постилку, на которой летом перетаскивают скошенную траву, и потащил на кладбище, которое было довольно далеко от дома.

Время от времени он останавливался, поправлял съезжавшее тело и медленно тащил дальше...

В дом заходить не хотелось.

Ванька бродил по двору, заглянул в сарай, пошел по деревне ...

Наконец, он нашел то, что интуитивно искал – толстое бревно метра три в длину, валялось возле забора одной из хат.

Он прикатил его во двор, расколол пополам и начал сооружать крест.

Работал без передыху до самой темноты.

И на следующий день...

И на следующий...

Когда крест был готов, он с помощью ремней и веревок взвалил его на плечи и, сгибаясь под тяжестью ноши, начал свой "крестный путь"...

С трудом переставляя ноги, он вышел на улицу.

Пот проступал на телогрейке.

Его пошатывало, но он упрямо уходил все дальше и дальше...

И вдруг он услышал голоса.

Он понимал, что это наверняка галлюцинации, что такого быть не может, но голоса все приближались и приближались...

Тогда он с трудом развернулся.

Ночной туман еще не успел растаять под тяжелыми лучами утреннего солнца.

Это было ни на что не похожее зрелище: плотная живая масса двигалась, плавно перемещалась в пространстве, будто плыла, переливалась, издавала звуки, была вся окрашена в удивительные пастельные тона.

Это были "Пришельцы".

Пока он стоял в недоумении, "Масса" приблизилась к нему.

Стали отчетливо слышны реплики на английском языке.

– Человек? Здесь есть люди?

– Что он тащит?

– Кажется, крест.

– Зачем?

– Снимайте! Снимайте!

– Туман.

– Ничего! Снимайте!..

Ванька прибавил шаг, пытаясь уйти от погони, которая – он так и не мог понять, плод его измученных мозгов, или – реальность.

Если бы он оглянулся, то увидел бы хорошо одетых мужчин и нарядных женщин в ярких плащах, развевающихся шарфах с фото и киноаппаратурой.

Но он не оглядывался.

Он уходил, уходил...

Откуда Ваньке было знать, что весь мир отмечает десятилетие вселенской трагедии – взрыва на Чернобыльской АЭС.

Было раннее утро двадцать шестого апреля одна тысяча девятьсот девяносто шестого года.

Откуда ему было знать, что случайный снимок – молодой мужчина из умершей деревни с огромным крестом на спине, – обойдет десятки, сотни газет и журналов мира, что миллионы людей увидят его, заговорят и – содрогнутся.

Здесь была тишина..